ПАМЯТЬ БЛАГОДАРНЫХ ПОКОЛЕНИЙ

К 80- летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне

Каждый год, когда подходит па­мятная для всего нашего народа дата — 9 мая, вошедшая в историю как День Победы, мы вспоминаем всех — и живых, и мёртвых, которые ковали тогда эту победу ценою неимоверных лишений, огромных потерь, а нередко и жерт­вуя своими жизнями, освобождая не только нашу страну, но и весь мир от страшной угрозы коричневой чумы — фашизма.

В юбилейные даты этого великого праздника в многомиллионном строю освободителей мы особо вы­деляем тех, на кого судьба возложила великую миссию поставить победную точку в той жестокой борьбе и вознести над обломками варварского гер­манского государства наше знамя.

Среди дошедших с боями до Берли­на был и замечательный сын чеченско­го народа, командир 255-го Отдельно­го Чечено-Ингушского кавалерийского полка и затем 28-го гвардейского кавполка, Герой Советского Союза Мовлид Алироевич Висаитов.

С детских лет я был близко знаком с этим легендарным человеком, в пол­ку которого в должности командира взвода разведки воевал и мой отец Хасмагомед Абдурашидович Джабиров. К счастью, ещё при жизни Мовлида Алироевича мне удалось сделать не одну телевизионную передачу о нём. Когда его не стало, я поставил перед собой цель создать о нём часовой документальный фильм. В этом мне помо­гали его замечательные сыновья: мой ровесник Сайпи Висаитов и младший сын — полковник милиции Сулейман Висаитов, которые, к великому сожале­нию, потом один за другим рано ушли из жизни.

В то время они располагали бога­тым фронтовым фотоархивом своего отца, и он очень пригодился мне в этой работе. Там, кстати, были и фо­тоснимки, сделанные в те весенние дни 1945 года на Эльбе в Торгау. На одном из них комполка Висаитов поил своего коня у подножия моста через Эльбу. Этот снимок мне особенно вре­зался в память.

Летом 1988 года, путешествуя по Германии, в программе посещений туристической группы, которую я воз­главлял, значился и город Магдебург. Направляясь туда, мы проезжали Торгау и подъехали к тому самому мосту. Я сразу узнал его. В памяти мгновенно всплыло то, что было запечатлено на том историческом снимке из висаитовского архива. Попросив водителя остановить «Икарус», я с волнением и радостью сообщил своим грозненским спутникам, что эти места связаны с на­шим знаменитым земляком, что здесь он встречался с американцами и здесь он поил своего коня. Но, к сожалению, то ли из-за усталости, то ли из-за эле­ментарной лени никто не сошёл со мной с автобуса, что меня неприятно удивило.

С трепетным волнением подошёл я к мосту, затем спустился вниз, к Эльбе и подошел к тому месту, где отважный комполка поил своего коня. Постояв минуту в молчании, я зачерпнул воды из Эльбы, полоснул им своё лицо, одновременно смывая слёзы, которые нахлынули на глаза при воспомина­нии о Висаитове и его боевых орлах.

О встрече 28-го гвардейского полка Мовлида Висаитова с американскими союзными войсками написано очень много. В описаниях этого события все авторы без исключения — и молодые, и постарше, и те, которые слышали звон, да не знают, откуда он, стараются сделать нашего соотечественника первее первых в этой встрече. Этот порыв понятен и похвален, конечно, но правда должна быть без прикрас. Начиная с 25 апреля 1945 года, встречи союзников происхо­дили по всей линии соприкосновения. На одной из точек соприкосновения в Торгау вышел одним из первых на аме­риканские передовые части и полк под командованием Мовлида Висаитова.

Большие разночтения встречаются и в отношении подаренного американскому генералу О. Брэдли коня. Такой подарок фигурирует в литературе и публицистике в двух местах. Одно — в привязке к 1-му Украинскому фронту, куда висаитовский полк не входил.

«Вскоре состоялась и встреча союз­ников на высшем войсковом уровне, пишет один из авторов. — Командую­щий 1-м Украинским фронтом мар­шал Иван Степанович Конев пригла­сил группу американских генералов во главе с командующим 12-й армей­ской группировкой американских во­йск О.Брэдли в расположение своего штаба — на товарищескую встречу, — пишет журналист А.Добровольский.

— Генерал О.Брэдли потом записал: “Русские офицеры встретили нас шум­но и весело…»

Советским командованием генера­лу Брэдли были преподнесены подар­ки: знамя с надписью “От воинов Крас­ной Армии 1-го Украинского фронта”, породистый донской жеребец и писто­лет, рукоятку которого украшала искусная резьба.»

Некоторые авторы склонны счи­тать, что это и был знаменитый шолоховский конь, подаренный М.А.Висаитову. Но это не так. Иначе в хронике тех лет не преминули бы упомянуть об этом, чтобы придать ещё большую ве­сомость подарку.

С шолоховским конём была совсем другая история. Дело происходило в 1942 году. Фашисты рвались к Кавка­зу. В этот период Северо-Кавказским фронтом командовал маршал С.М.Бу­денный. Опасное положение складывалось и в районе Ростова. Писатель Михаил Александрович Шолохов в качестве одного из своих материаль­ных вкладов в борьбу с врагом попросил передать Семёну Михайловичу от него великолепного породистого коня с тем, чтобы он подарил его от имени Шолохова лучшему кавалеристу Крас­ной Армии. Маршалу не пришлось долго думать. Еще тогда, когда в Андреевской долине формировался 255-й Отдельный Чечено-Ингушский полк, экзаменовать его перед отправкой на фронт он поехал сам. Полк показал ве­ликолепную выучку, но более всех его поразила наездническая удаль и изу­мительное кавалерийское мастерство молодого нач. штаба полка капитана Висаитова. Ему-то он и вручил дорого­го коня торжественно перед всем пол­ком. Он прошел с Мовлидом через все фронты и донёс его до Эльбы.

В конце апреля 1945 года полк Ви­саитова вышел к Эльбе и одним из первых подошел к расположению передо­вых частей 84-й пехотной дивизии 3-й американской армии. Командир диви­зии генерал Александр Боллинг и ком­полка Мовлид Висаитов первыми из офицеров двух союзных армий крепко по-братски пожали друг другу руки.

— «Лучше бы не было этой встречи!» — вспоминал об этом даже годы спустя Мовлид.

Американец не мог отвести вос­хищенных глаз от моего четвероного друга, нежно трущего свою красивую мордашку о плечо самого дорогого ему человека. Восторги и немая мольба ге­нерала были настолько очевидны, что Мовлиду ничего не оставалось, как с вымученной улыбкой на лице крепко поцеловать коня и отдать его союзни­ку. Американец, чтобы не остаться в долгу, подарил мне свой «джип», на ко­тором я посчитал кощунством ездить, считая это предательством по отноше­нию к памяти о моем верном четвероногом друге. Этот подарок я отдал в штаб корпуса.»

После подведения итогов послед­них боёв и после учёта боевого вклада 28-го гвардейского кавполка в успехи на этом важном направлении генера­лами О.Брэдли, А.Боллингом и Гоме­сом было составлено представление на имя президента США Гарри Трумэна о награждении Мовлида Висаитова высшей наградой США — орденом «Ле­гион чести». Эта награда была вскоре доставлена из Америки, и генерал Бол­линг лично прикрепил его к груди кавказского героя.

Теперь опять же, возвращаясь к генералу Боллингу. Один из висаитовских биографов, который выставил в Интернете своё фото, но не имя и фа­милию, добавил к этому факту и весь­ма забавный фэйк. И вот что он пишет.

«В апреле 1990 года американцы, пользуясь советской оттепелью, ре­шили, пока все участники живы, то есть генерал США Боллинг, пожавший руку Висаитову, был жив, организовать встречу на Эльбе по новой. Со стороны СССР поехал какой-то ветеран. Через 45 лет после встречи на Эльбе Боллинг «узнал» того, кому жал на Эльбе руку, и говорит ему: «А я не тебе жал руку. Тот был с синими глазами и не русский.»

Горбачев дал поручение найти того синеглазого нерусского, которого «случайно» перепутали, как это часто быва­ет, к сожалению. Конечно, в СССР хо­рошо знали, что это был подполковник М. Висаитов. На этой волне, благода­ря американскому генералу Боллин­гу, была восстановлена историческая справедливость и подполковнику М. Висаитову, посмертно, было присвоено звание Героя Советского Союза».

К сведению этого «биографа», Алек­сандр Боллинг родился 28.08.1895 года в Филадельфии, умер в 1964 году во Флориде и похоронен на Орлингтонском кладбище. Так что к 1990 году он уже покоился на том свете 26 лет.

Никакого поручения никому Гор­бачёв не давал по розыску Висаитова и до напоминания Романом Ароновичем Звягельским о допущенной по отношению к Мовлиду Алироевичу вопиющей несправедливости ничего о нём не знал и восстановил справедливость, когда последний председатель Верховно­го Совета СССР Анатолий Иванович Лукъянов положил перед ним на стол представление Висаитова к званию Героя, не поддержанное в своё время маршалом К.К.Рокоссовским.

А теперь подумаем, заслуживал ли Висаитов, чтобы в победном 1945 году заблистала на его боевой груди Золо­тая звезда.

Ратный труд отважного командира 28-го гвардейского полка заслуживал не только одну, но и даже две такие награды. Об этом красноречиво свидетельствуют исторические факты, зафиксированные во фронтовых документах и не подлежащие даже малей­шему сомнению.

Для вящей убедительности пере­листаем назад хронику событий той далёкой весны 1945 года. То, что предстаёт там перед исследователем, заставляет ещё раз низко склонить свою голову перед светлой памятью о Мовлиде Алироевиче. Не будем до­мысливать ничего от себя и ознако­мимся с тем, что оставил нам в своих публикациях о нём работавший в то время главным редактором журнала «Российский адвокат» замечательный человек и военный журналист пол­ковник Звягельский Ромен Аронович, немало потрудившийся в своё время для того, чтобы восторжествовала, на­конец, историческая справедливость и представление на М.А. Висаитова к званию Героя Советского Союза ре­ализовалось через 45 лет в 1990 году. Вот, что он пишет:

«К званию Героя Советского Сою­за гвардии подполковник М.Висаитов был представлен за бои 27 апреля — 3 мая 1945 года. Тогда кавалерийский полк под его командованием прошел с боями 170 километров, овладел городом Рейнсберг и вышел к реке Эльбе. Кавалеристами М.Висаитова было раз­громлено до двух полков противника. Взято в плен 3500 солдат. Захвачены трофеи: 60 орудий, 15 транспортеров, 5 зенитных орудий, 2 самоходные пушки, 40 пулемётов, 25 миномётов, 450 автомашин, 200 мотоциклов, 7 железнодорожных эшелонов. Было освобождено около 300 угнанных в Германию советских граждан и до 500 военнопленных.

Представление подписали: генерал-майор П.В.Брикель и генерал-лейтенант Н.С.Осликовский. Осталась одна единственная подпись командующего Вторым Белорусским фронтом маршала К.К.Рокоссовского. Но, видно, дрогнула рука у маршала. Не решился ходатайствовать о чеченце. Предполагал, какой гнев может вызвать у «отца народов»

Подробности о том, как и почему дрогнула тогда рука прославленного маршала, я узнал сорок лет спустя по­сле Победы у самого Мовлида Алироевича.

«Берлин уже был нами взят, — рас­сказывал он, — и наши части, разме­щённые в столице третьего рейха, пе­реживали бурный и радостный период «обмывания» победы и бесконечных обменов дружескими визитами с союзниками в их и наших расположениях. Я тоже находился в орбите торжеству­ющих победителей и тоже мотался по всему Берлину, когда по служебным, а когда и по личным делам. Благо было на чём ездить. В одном из боёв на под­ступах к Берлину мне достался один роскошный трофей — автомобиль ка­кого-то высокопоставленного гитле­ровского фельдмаршала. Он был на­столько ярким и бросающимся в глаза, что я везде чувствовал на себе восхи­щенные и завистливые взгляды. Ещё бы, это был знаменитый Меrсеdеs-Веnz 770.

Он заслуженно считался одним из самых роскошных европейских автомобилей 1930-40-х годов, и можно смело сказать, даже много лет спустя превосходил по внешнему  и внутреннему оформле­нию техническим характеристикам многие мировые марки и модели других автомобилей..

Как мне поведали знающие в маши­нах толк офицеры из инженерно-технических частей, такие машины были у Гитлера, японского императора Хирохито, каудильо Испании Франсиско Франко, Римских пап Пия XI и Пия XII, богатых финансистов и промыш­ленников.

Меня в этой машине восхищало даже не это, а то, что она была осна­щена 8-цилиндровым рядным двига­телем мощностью до 230 лошадиных сил. Благодаря этому она выжимала до 170 километров в час, что намного превышало скорость многих машин того времени. И бензина требовалось всего лишь 30 литров на 100 км пробе­га. Словом, я был безмерно счастлив, имея такую машину.

Чтобы оградить меня от высоко­поставленных завистников и их пре­тензий, мои непосредственные на­чальники генерал-майор Брикель и генерал-лейтенант Осликовский выда­ли мне внушительный документ, даю­щий право на владение и пользование этой машиной. Но, к сожалению, мне недолго пришлось владеть этой краса­вицей.

Когда в один из дней я ехал в рас­положение нашего корпуса, проезжая мимо штаба командующего 2-м Бело­русским фронтом К.К.Рокоссовского, я или, вернее, моя машина попалась на глаза моему старому знакомому начальнику штаба 3-й армии гене­рал-лейтенанту Ивашечкину Макару Васильевичу. После падения Берлина его как опытного штабиста Констан­тин Константинович перевёл к себе и многие штабные и оперативные дела решал он. Он велел дежурному по КПП офицеру остановить меня на обратном пути и направить к нему в штаб.

Через некоторое время, решив свои дела, еду той же дорогой обратно к себе в полк, но у штаба 2-го Белорусско­го фронта шлагбаум передо мной не поднимают. Подходит дежуривший на блок-посту офицер и предлагает зай­ти к генерал-лейтенанту Ивашечкину. Макар Васильевич встретил меня, как старого знакомого с распростертыми объятиями, усадил рядом с собой на диван, поинтересовался моими дела­ми. Выразил даже сожаление по пово­ду выселения моих соотечественников в Среднюю Азию и Казахстан. Когда эти любезности были исчерпаны, он дипломатично издалека перешел к мо­ему «Мерседесу», нахваливая его как невесту. Мне уже было ясно, к чему он клонит.

— Мы же с Вами боевые друзья, Мовлид, или как это по-вашему — кунаки?

— Так точно, товарищ генерал-лейте­нант, — ответил я.

— Я слышал, на Кавказе для кунака ничего не жалеют, если у того лёг глаз на что-то, — продолжал он свой лисий заход.

— Это Вы о моём «Мерседесе»? — грустно улыбнулся я.

— Нет, нет, ты не подумай, что я про­шу её просто так, — встрепенулся он. — У меня есть великолепный американ­ский «джип». Зверь, а не машина. Да­вай поменяемся! Под подполковником этот шикарный «Мерседес-Бенц» вызывает у всех недоумение и даже воз­мущение, — продолжал он. -Зачем тебе привлекать к себе лишнее внимание. А то начнут интересоваться, кто он и откуда. А там, сам знаешь, бдительных у нас везде хватает.

Это был намёк на мою национальную принадлежность и на то, что меня могут и вытурнуть из армии…Я не стал его дальше слушать и, зная, что он уже не отстанет от меня, не скрывая своего расстройства, и с болью в сердце, молча протянул генералу ключи. Тот был растроган чуть ли не до слёз. «Никогда не забуду этой ще­дрости, дорогой Мовлид! — произнес он и порывисто обнял меня за плечи. — Я тебе ещё пригожусь. И «пригодился.» Но не в той ипостаси, когда личность человека проявляется в благодеянии или доброй услуге, а совсем наоборот.»

Тому, что произошло потом, по­сле этой встречи, трудно найти точное объяснение. Это был период, когда советские войска, вошедшие в Берлин, размещались по разным секторам. Те части, которым предстояло дислоцироваться и дальше в германской сто­лице, обустраивали свои штабы, нала­живали быт и переходили к приятным мирным делам. Когда спало напряже­ние первых дней и недель, в штабах полков, дивизий и корпусов началась работа по подготовке представлений к наградам солдат, сержантов и офи­церов, отличившихся в боях за Берлин. Эта работа шла и в 6-й гвардейской ди­визии, куда входил полк Висаитова.

Мовлид Алироевич был представ­лен к званию Героя Советского Союза. Под этим документом стояли подписи командира дивизии генерал-майора Брикеля и командира корпуса гене­рал-лейтенанта Осликовского. Через некоторое время это представление было передано в штаб 2-го Белорусско­го фронта, где последнюю подпись под ним должен был поставить маршал Советского Союза К.К.Рокоссовский. И он поставил бы, но…

Когда заместитель начальника шта­ба занёс наградные документы ему на подпись, маршал, не читая тексты представлений, подписывал их машинально, будучи убежденным, что если его боевые товарищи, готовившие эти представления, испрашивают для от­личившихся ту или иную награду, со­мневаться в их заслуженности не при­ходится.

Дошла очередь и до представления на Висаитова. Константин Константинович уже занёс руку, чтобы своим размашистым почерком начертать на документе «Достоин. К.Рокоссовский», но стоявший тут же рядом генерал Ивашечкин, успевший взглянуть через плечо на документ и прочитать там фа­милию Висаитова, услужливо заметил:

— Товарищ маршал, а как на это по­смотрит товарищ Сталин?

В тот же миг рука Рокоссовского, не дойдя до бумаги, остановилась. Он ещё раз взглянул на фамилию и, поняв намёк своего подчиненного, медленно вывел :«Наградить орденом Ленина. К. Рокоссовский.».

Командующего Вторым Белорус­ским фронтом тоже можно понять. Это было время, когда наши маршалы входили, как львы, в города Европы и с дрожью в коленках возвращались в Москву на доклад Сталину.

Не знаю, в каком народе и когда по­явилась пословица «Остерегайся тех, кому ты сделал добро». Я лично не при­емлю её и не уверен в её абсолютной истинности, иначе мы пребывали бы вечно во власти собственного недове­рия и эгоизма. Но, к сожалению, жизнь преподносит нам много примеров, ког­да за добро платят не только добром, но и чаще чёрной неблагодарностью.

Воскрешая через много лет этот рассказ Висаитова, о плачевной судьбе его представления и о том подарке, ко­торый он сделал генералу Ивашечкину, мне захотелось узнать, какую ценность представляет этот ретроавтомобиль в наши дни, и нашёл интересную справ­ку. Оказывается, с 1930 по 1943 гг. таких машин было выпущено всего 207 эк­земпляров, семь из которых исполь­зовались в гараже Гитлера.

В 2004 году один из этих автомоби­лей был продан за 18 миллионов долларов. Вот и судите, какой подарок сделал Мовлид Алироевич тому, кто «зарезал» его представление к Герою Советского Союза, и как тот  отблагодарил героя за его добро.

Висаитов был легендарной лично­стью и большим оригиналом.

В тяжелые дни войны, каждый раз, готовясь к отражению очередной ата­ки противника или к предстоящей же­стокой схватке с врагом, он тщательно умывался, брился, чистил военную форму, до блеска начищал сапоги и душился хорошими духами, которые хранил при своём скромном личном имуществе, как большую ценность.

Об этом знали все его сослуживцы и боевые соратники. Если подчинен­ным даже не сообщали о предстоящей атаке или бое, по тому, как командир прихорашивается, они знали, что ско­ро предстоит важное боевое дело.

Кто-то из высшего командования, заметив его привычку прихорашивать­ся перед боем, специально пригласил Висаитова к себе и с удивлением заме­тил: «Интересный ты человек, Мовлид Алироевич! Мы день и ночь не вылезаем из боёв. Не успеваем не только по­бриться, но даже помыться как следует и ходим обросшие и грязные как черти, а ты всегда, как с праздничного парада. В боевом деле ты вроде не чураешься ни пыли, ни грязи, всегда бываешь в гуще сражения. И остаёшься всё тем же красавцем. И как ты находишь вре­мя для поддержания себя в таком бле­ске. Это ведь и небезопасно в боевых условиях. Своим бравым видом ты рискуешь каждую минуту оказаться в прицеле автомата врага.

Его ответ удивил высокого генера­ла и заставил глубоко задуматься.

«Честно говоря, и мне бывает так неохота заниматься этим после много­километровых маршей, отступлений, наступлений и бесконечных боёв, — признался Мовлид, — но ежедневное хождение рядом со смертью, когда в любую минуту можешь быть ранен или убит, приходится думать и о воз­можном последствии.

Когда на поле боя появляются сот­ни раненых и убитых, к кому первому подползёт молоденькая медсестра — к обросшему, грязному и зачуханному или ко мне — гладко выбритому, чи­стенькому и пахнущему духами?

Генерал с улыбкой покачал головой: «Ну что тут скажешь. Орёл он всегда орёл!», — и крепко пожав ему руку, до­бавил, — так вот вы какие чеченцы!»

Демонстрируя ежедневным поведе­нием порядочность, мужество, отва­гу, блестяще выполняя боевые задачи и стараясь во всём быть образцом для своих подчинённых, он все 24 часа в сутки трудился над тем, чтобы поддер­живать у своих однополчан высокое мнение о своём народе.

Важно не только то, что у Висаитова было желание и воля поддержи­вать всегда в труде и борьбе доброе имя всех чеченцев в целом, важно и то, что Всемогущий Создатель дал ему возможность исполнить свое желание — в разных обстоятельствах и в любых условиях достойно представлять свой народ среди других народов.

О другом интересном случае, ха­рактеризующем удивительную натуру Мовлида Алироевича рассказал, мой отец Хасмагомед Абдурешидович.

«Нашему полку, принявшему ак­тивное участие в обороне Кавказа, командованием фронта была поставлена новая задача — выдвигаться в сторону Сталинграда и на подступах к нему противостоять продвижению к этому стратегически важному городу частей немецкой и румынской армий.

255-й кавалерийский полк в соста­ве 5-й армии генерала Труфанова вел неравные бои с численно превосходя­щим противником и нёс большие потери, так как вынужден был драться с технически хорошо вооруженными бронетехникой ударными частями. При контратаках на вражескую пе­хоту внезапно возникали из укрытий танки и получалось идти с саблями на броню. Насколько губительным оказа­лось использование кавалерии против моторизованных частей противника, воочию было видно в сражении под Котельниковым.

Не ожидая столкновения с немца­ми на чистом степном просторе, полк продолжал уверенное движение впе­рёд к Сталинграду, но неожиданно наткнулся на мощную танковую засаду, организованную немцами в подковообразной лощине под Котельниковым. Внезапно открывшася картина была ужасной, — вспоминал отец, — немецкие танки, в большом количестве расстав­ленные и замаскированные по всей ло­щине, стали медленно поднимать свои жерла и начали в упор расстреливать попавший в западню полк. Вызван­ное немцами тут же звено самолётов, вновь и вновь заходя на поле боя, ста­ло утюжить нас ещё и бомбами.

Гром орудий, крики и стоны ране­ных, куски разорванных тел людей и лошадей разлетались по всему полю. В степи стояли стога сена и некоторые всадники кинулись к ним, держа в по­воду своих лошадей. Многие сразу же отпустили своих четвероногих товари­щей и, лёжа на земле, спешно окапывались, чтобы хоть как-то защититься от огня противника. Я своего коня дер­жал при себе и, стоя за одним из сто­гов сена, впился глазами в этот степной простор, заваленный убитыми и ране­ными. Стоящих или передвигающих в рост на этом громадном пространстве не было никого, за исключением одно­го человека…

И это был командир полка Мовлид Висаитов. Он один стоял на своей тачанке и с остервенением стрелял из своего пистолета Стечкина в пролетающие над головой «Мессершмиты». Это было чистым безумием. Попасть в стремительно проносящихся над головой самолёты было невозможно, но огненная злость и кипящая ярость, клокотавшие в его груди, и близко не подпускали к нему чувство страха или осторожности. Там я убедился в неви­данной смелости этого человека», — за­кончил свой рассказ отец.

Из этого легендарного полка оста­лось в живых и смогло вырваться из этого огненного кольца лишь несколь­ко десятков человек, в том числе и я, вышедший из окружения со своим конём при своём табельном оружии и сабле, в полной форме со знаками отличия. Кавалеристы шли кто пеш­ком, кто на своих конях по одному и по несколько человек. Добравшиеся до штаба Донского фронта, возглав­ляемого маршалом Николаем Нико­лаевичем Вороновым, включались в список живых. С теми, кто вышел из окружения без оружия и без военной формы, особый отдел обошёлся очень строго… Вскоре прибыл туда и Висаитов с перевязанной рукой и смертельно усталый. Из притороченного к седлу своего коня вещевого мешка он достал сохранённое им знамя своего полка и вошел с ним в штаб.

По законам военного времени, как командир, сохранивший знамя своего полка, он оставлялся в этой должности и для него формировали новый полк. Так он стал командиром 28 гвардейско­го кавалерийского полка, покрывшего себя неувядаемой славой в последую­щих боях и сражениях Великой Отечественной войны.

Некоторые люди, отличавшиеся в молодости дерзким нравом, безумной отвагой и смелостью, к пожилым го­дам приобретают не гармонирующие с их прошлым: уступчивость, мягкость и сдержанность. Мовлид Алироевич к ним не относился. Он и в почтенном возрасте оставался по-прежнему хра­брым, нетерпимым к несправедливо­сти и с презрением относился к любой смертельной опасности.

Это красноречиво подтверждал в своих воспоминаниях о нём один из близко знавших его и работавший под его руководством на одной из фрунзен­ских фабрик в Киргизии Насруддин Килабов. «Это случилось в празднич­ные дни, в один из выездов Висаитова на терское побережье со своими зна­комыми. Отмечалась какая-то годов­щина Победы, — рассказал ему один из старых знакомых по городу Фрунзе, присутствовавший тогда на этом меро­приятии.

Вечерело. Отдыхающие расселись вокруг небольшого костра и оживлен­но общались между собой. Разговор шёл большей частью о войне, о героях, отдавших свои жизни за нашу Роди­ну. Один из присутствующих по ходу общения вставил в беседу глупейшую фразу: «Храбрейшие погибли на войне, а те, что остались — это уже были не ге­рои! В наше время, к сожалению, герои перевелись, таких уже больше нет ….»

Мовлид при этих словах сердито шевельнул бровями, молча достал из-за пояса пистолет, который всегда и во всех случаях держал при себе, вытащил из «ТТ» все десять патронов и спокой­но бросил их в огонь. Сидевшие во­круг костра в ужасе разбежались в тот же миг во все стороны, пока патроны не начали взрываться. Один Мовлид остался на месте у этого смертельно опасного костра. Вскоре патроны, до­стигшие нужного накала, начали свою работу и стали с шумом выплёвывать пули во все стороны. Висатиов сидел на месте, считая выстрелы и гадая про себя молча, которая же из них вопьётся в него. Но ни одна из десяти пуль не за­дела его. Когда последняя десятая пуля просвистела мимо его уха, он не спеша встал и помахал рукой своим разбе­жавшимся спутникам, приглашая их вернуться на место.

Когда все собрались, глядя на того «умника», Мовлид Алероевич тихо произнёс: «Я один из тех «негероев», которые случайно остались живы на той войне. И остались потому, что по­следний миг жизни нам был прописан Всевышним не там. Как видите, любая из этих десяти пуль могла в один миг оборвать мою жизнь. Не скрою, я тоже, как и вы, люблю жизнь и не хотел бы её терять. А то, что произошло сейчас и я остался жив, это не чудо. Сохранить выдержку и самообладание мне помог­ла моя глубокая убеждённость в том, что если Всевышний не определил ме­сто и время моей смерти здесь, ничего со мной не случится. А если бы имен­но это место оказалось последним ру­бежом, прописанным мне на роду, я со смирением готов был покориться воле Аллаха. Больше всего в жизни я боял­ся потерять лицо и здесь моей главной опорой был всегда наш Создатель.» Собравшиеся, ещё не пришедшие в себя от только что испытанного шока, молча опустили свои головы, стесня­ясь поднять свои глаза.

Некоторые люди даже больше, чем смерти, боятся власть имущих. Мов­лид Алироевич не боялся никого кроме Всевышнего. Принимая то или иное решение, он просчитывал заранее к каким результатам это может привести и какими опасностями или сложностя­ми оно чревавто.

Еще с начала прошлого века в Сержень-Юрте функционирует зиарат Умалата-шейха. Из-за расположения его в зоне риска, на берегу капризной и своенравной реки Хулхулау, пре­вращавшейся после дождей в бурный поток, этот зиарат находился посто­янно под угрозой затопления, а вместе с ним и прилегающее к нему большое кладбище. Жители села много раз своими силами строили вдоль берега за­щитные сооружения, но их сносило при первом же ливне. И тогда совет старейшин села мобилизовал много людей, арендовал два трактора и при­нялся за очередную, но более сильную дамбу. Прослышавшие об этом пар­тийные органы республики кинули туда комиссию с заданием немедленно прекратить все работы и изъять тех­нику. Приказ они выполнили без про­медлений. Воинствующий атеизм, как составное звено тогдашней идеологии, был тогда в полной силе. Малейшее противостояние этому каралось суро­во. Активисты стройки были взяты на карандаш и вскоре должны были пред­стать перед органами следствия.

Сельчане были в отчаянии, и тог­да старики, вспомнив, что тогдашний председатель Шалинского райисполко­ма Мовлид Висаитов и мой отец однополчане, пришли к отцу и попроси­ли его встретиться со своим бывшим командиром и рассказать им о том, что случилось. Не мешкая ни минуты, отец поехал в райисполком, встретил­ся Мовлидом и попросил его оказать возможную помощь в урегулировании этого дела. Висаитов, не размышляя долго, сказал: «Поезжай, Хасмагомед, домой, передай старикам, чтоб они не беспокоились и продолжили работы. Я распоряжусь, чтобы трактора немедленно вернули обратно. А если нагря­нут опять эти безбожники, скажите, что я разрешил.»

На следующий день работы продол­жились, и была построена относитель­но крепкая дамба, которая продержа­лась довольно долго. А когда её смыло после 2010 года, доброе дело Мовлида Алироевича нашло продолжение в великом и мощном благодеянии, которое оказал зиарату Глава Чеченской Респу­блики Герой России Рамзан Ахмато­вич Кадыров. Мощнейшая защитная дамба, построенная там по его указа­нию, способна выдерживать напор лю­бой стихии хоть тысячу лет.

И опять же возвращаясь к Висаитову. В те времена это была большая смелость. Пойти наперекор высоким вла­стям не смел никто. А он посмел, хотя и знал, что пострадает в очередной раз.

Несправедливость, полную чашу которой Мовлид Висаитов хлебнул при жизни, продолжала преследовать его и после смерти. Когда появилась та картина, о которой пойдет здесь речь, его уже не было в живых. На Чечню надвигались зловещие сумерки, за ко­торыми шли хаос, народные страдания и пожарище войны. Когда оно запо­лыхало на полную мощь, в 1995 году художник А.К.Сытов был командиро­ван в Чечню. Побывал на передовой, подготовил серию портретов солдат и офицеров российской армии, воевавших здесь. Там же возникли у него идеи и по другим военным темам.

Мы не знаем, что он думал о народе, который не в первый раз оказался не по своей вине между молотом и наковаль­ней. Но мы знаем другое. Националь­ный рейтинг чеченцев в это время был сведен почти к нулю. Как и в 1944 году весь народ, без исключения, был при­числен к врагам Отечества. Убедить людей в обратном было невозможно. Средства массовой информации долго лепили из лжи этот отрицательный об­раз и довольно преуспели в этом. Со­здание Сытовым картины «Встреча на Эльбе» происходило в этой атмосфере и на этом фоне. И художник сам, вна­чале не подозревая об этом, оказался неожиданно в тупике.

Первый план всегда важен в любой композиции и несет в себе основную идею или важную мысль автора. По­сле изучения художником документальных материалов, рассказывающих об этом событии, на первый план вы­двигалась фигура одного из главных персонажей события — Мовлида Алироевича Висаитова. А он, как назло, и не ко времени, оказался чеченцем.

Перед художником стала дилемма: либо отказаться от этой идеи вообще, либо воплотить её на полотне, но с хорошо закодированным элементом в содержании. Александр Капитонович, как честный и совестливый человек, выбрал второй вариант. Он мог, но не захотел вывести из этой исторической композиции того, кто был одним из «главных виновников» этого истори­ческого события.

Если бы Сытов предпочел первый вариант и не ввел в свой сюжет Мов­лида Алироевича, мы бы смогли его понять и не стали бы предъявлять к нему особых претензий. Время было такое. И к тому же, какой мог быть в то время защитный иммунитет у худож­ника, пусть и именитого. Поэтому, ду­мается, мы будем правы, назвав такой поступок гражданским подвигом. Он не стал лукавить в угоду ельцинскому режиму и, все-таки, включил в свою композицию Мовлида Висаитова. И пусть он там стоит у него на неприметном заднем плане, имея на плечах не свои золотые погоны подполковника, а простого сержанта, главное, он не отделен от этого события и участвует в нём. А маскарад этот необходим был для того, чтобы ни в Союзе художни­ков, ни в Кремле не могли обратить внимание на этот рискованный шаг художника.

Не случайно помещен на переднем плане генерал Гомес. С этим генера­лом у Мовлида Алироевича сложи­лись особенно тёплые отношения. Это подтверждает и Р.А.Звягельский в сво­ем очерке «Комполка Висаитов» (журнал «Советский воин» за 1990 год). До конца своих дней американский гене­рал не оставлял надежду встретиться с запомнившимся ему отважным чечен­цем, но этой встрече, к сожалению, не суждено было осуществиться.

Рядом с Гомесом стоит на картине командир эскадрона капитан Неумоев, которого представлял к званию Героя Советского Союза сам Висаитов и Золотая звезда вскоре засверкала на гру­ди комэска. Как рассказывал Звягельский, много лет спустя, при встрече с корреспондентом «Советского воина», когда речь зашла о Висаитове, то из глаз этого могучего сибиряка ручьём потекли слёзы. Так он продолжал лю­бить своего незабвенного командира.

Если бы картина создавалась в наши дни, то нет сомнения, что рядом с генералом Гомесом художник поста­вил бы комполка М.А.Висаитова, как это и было на самом деле, но, слава Всевышнему, что он вселил в душу создателя этого произведения хотя бы такую смелость, достаточную для того, чтобы увековечить на полотне образ нашего великого воина, и на переднем плане сделать вынужденный акцент на людях, которых уважал и чтил Мовлид Алироевич и на такую перемену ролей, конечно бы, не обиделся.

Ибрагим ДЖАБИРОВ,

 писатель,

Заслуженный работник культуры РФ,

Заслуженный журналист ЧР